Библиография
Новости
22 июня 2016 г.
ТЁПКИНО СЧАСТЬЕ
17 мая 2015 г.
ПРОГРАММА "Я-СКАЗОЧНИК" ОПУБЛИКОВАНА

Все новости

Соломинка. Рассказ

Соломинка

Православный рассказ, возраст 12+

Автор: Сергей Аристов

Не опубликовано

Жертва Богу дух сокрушен;

сердце сокрушенно и смиренно Бог не уничижит

Псалом 50

 

 

— Ты здесь? — она взглянула на него и, придерживая семимесячный живот, тихо, как тень, ушла в зал и легла там на диван.

Он не ответил. И даже не повернул головы.

Такое затяжное глубокое отчаянье и пустоту он, пожалуй, ощущал впервые. Дни его становились все длиннее, а состояние души все сумрачнее. Он часто выходил на балкон и подолгу, не замечая холода, стоял и смотрел в никуда. Весна только-только отметилась в календаре. Серое небо. Мокрый асфальт. Взгляд цеплялся за бордюрный камень, еле различимые с высоты трещины. Они вдруг приближались, как в замедленной съемке. Стали заметны выщерблины, осколки разбитой бутылки, смятая обертка от мороженого. Ветер свистел в ушах, выдавливал влагу из глаз. Картина плыла. Горечь подступала к горлу, пробирал озноб.

Сейчас повторилось то же самое. Тряхнув головой, он отогнал дурные мысли. Вернулся в комнату. Прошел на кухню. Не зажигая свет, в потемках, молча выпил водки.

Когда-то на своем первом семейном совете незадолго после свадьбы они решили – ему следует заняться бизнесом, открыть собственное дело. Время было лихое, начало девяностых. Эпоха перемен, надежд и заблуждений. Они были молоды, оптимистичны и уверенны в своих силах. Комсомольская юность внесла в их жизнь чистоту, высокие помыслы и устремления. Их душ не коснулась разворошенная «историческая правда» о советском прошлом – модная тема изголодавшегося на справедливую отчасти «иную информацию» нового общества. На их долю не хватило ни БАМа, ни целины, ни иных комсомольских строек века. А молодой энтузиазм и решительность отдельной строкой были прописаны в аттестатах о среднем образовании. Учебы в вузе для них было мало. Нужны были непосильные свершения, покорения вершин, заоблачные дали, словом, весь мир.

И мир открыл свои объятья. И в них можно было утонуть.

В большом чужом городе, который сам только привыкал жить по-новому, ему пришлось изобретать велосипед. Агрессивный мир, где прав тот, у кого больше прав, захлестнул, но не озлобил его. Падая, он снова вставал и упрямо пытался доказать себе и всем окружающим, что у него все получится. Сказать, что все было впустую, нельзя. Были и победы, и разочарования. Но все же больше была борьба за существование.

Выручала жена, терпеливо принимавшая все удары судьбы и старавшаяся всеми силами поддержать мужа. Часто лишь ее заработная плата была основой финансовой стабильности семьи, а любовь – силой, что держала их семейный союз в периоды усталости и апатии.

Не хватало одного, чтобы семья стала полноценной, ребенка. Они подошли к этому серьезно. Что было в этом больше, родительской ответственности или эгоизма, они не отдавали себе отчет. Разве можно считать эгоизмом и самолюбием желание лучшего для своего ребенка? Еще до свадьбы они решили рожать девочку и нисколько не сомневались, что именно так оно будет, и даже выбрали ей имя. В одном они были уверенны, молодая мама и дитя должны получить от жизни максимум комфорта. А для этого нужно твердо стоять на ногах.

Время шло, а уверенности не прибавлялось. Ожидание благополучия могло продолжаться еще бог весть сколько, а с этим и рождение первенца. Если бы Господь не распорядился иначе.

Неслышно в кухню вошла жена.

— За тебя, родная. С днем рождения. Извини, я сегодня без подарка. – Он вывернул наизнанку карманы, показывая свою неплатежеспособность.

— Ничего, — улыбнулась она, — совсем необязательно.

— Съезжу на работу ненадолго, — одеваясь в темном коридоре, сказал он.

— Когда ждать?

— Думаю, часа через четыре вернусь.

Дело не клеилось. Графики на мониторе энтузиазма не вызывали. Сменяющиеся циферки в строчках и столбцах были чужие и частым мельканием своим раздражали. «День рождения. День рождения», — пульсировало в висках и тяжелым эхом отзывалось в груди. И билось эхо там, как резиновый мяч в пустой комнате, – отскакивая от стены в стену, от потолка в пол. Соседи деловито обменивались предположениями и прогнозами относительно курсов, осведомленно обсуждали текущие мировые финансовые новости. Его передернуло яркое похмельное отторжение себя от всего, что окружало его. Он поморщился и вышел на улицу.

Погода соответствовала настроению – лужи от талого снега, серость в небе, в домах, в людях – обычный московский март. Метро. Стеклянные двери просвистели перед носом и также с оттягом навстречу следующему.

Эскалатор поскрипывал, подергивался. Он был поглощен в свои мысли и не видел вокруг себя ничего и никого. Еще немного и он был бы уже наверху, но неожиданно впереди, сверху, послышался грохот, который вернул его к действительности, и тут же мимо его виска просвистели ноги, обутые в тяжелые зимние ботинки. Он импульсивно дернулся в сторону – грузная фигура опрокинулась навзничь вниз по эскалатору. И затем скорее он почувствовал, чем услышал, глухой удар затылка о металлическую ступень. Мужчина лет сорокапяти лежал неподвижно лицом вверх. Шапка слетела с головы и скатилась по ступеням вниз. Эскалатор дернулся и застыл. Дежурная кинулась к упавшему. Тут же подбежали дежурные милиционеры, склонились над ним.

— Все. И надо же под конец смены! – поморщился лейтенант.

Он протиснулся мимо них и, не оглядываясь, прошел на платформу. Свидетелем быть не хотелось.

В голове мелькали бесплотные образы: женщина, хлопочущая на кухне, какие-то дети, мальчик-подросток и девочка помладше, чужой дом – обычный день. Сначала она в делах и заботах не обратит внимания на то, что он задерживается. Потом будет думать, где это он мог застрять после работы. Станет нервничать и даже злиться. К ночи обзвонит его приятелей. Если сама не найдет его в справочной о несчастных случаях, то ей сообщат, наверное, уже из морга на следующий день. Ночь эту она запомнит на всю жизнь.

Следующая станция «Савеловская». Он дернулся, сунул руку в карман, нащупал несколько купюр, пару пластиковых жетонов в метро. Вздохнул с облегчением. Искра радости кольнула сердце. До дома доеду, решил, и вышел.

Насчитав три десятки с мелочью, он вошел в цветочный магазин. Фрезии, ее любимые цветы. И как раз на три веточки. Выбрал разного цвета – синюю, розовую и желтую. Аккуратно сжимая в руках сверток из серой оберточной бумаги, он вернулся в метро. Тихо и томительно отзывался стук колес. От покачивания вагона в сердце нахлынула желто-розово-синяя волна нежности.

Робкое тепло, неожиданно зародившееся в душе, стараясь не расплескать по дороге, он принес в дом. Жена, как обычно, встретила улыбкой и поцелуем, прислонившись к нему круглым семимесячным животом.

— С днем рождения тебя, родная, — протянул он цветы, заранее, не входя в квартиру, освободив их из бумаги, — это, к сожалению, все, что я могу тебе подарить на твой день рождения.

Глаза ее от неожиданности вспыхнули.

— А это все, что мне надо! – она снова прильнула к нему своим круглым животиком.

Беременность проходила тяжело. Требовались лекарства, обследования, госпитализация на сохранение – и на все это нужны были деньги, деньги и снова деньги. Все, что могла дать бесплатная медицина в этом случае, не хотелось брать. Здоровье будущего ребенка и мамы были дороже. И приоритет расходов на эти цели не оспаривался – надо, значит, надо.

Доходы же биржевой бизнес не приносил, напротив, бюджет таял и скоро грозил исчезнуть вовсе, а с ним и всякая надежда на заработки. Но он верил, что конец – это не про него, и все в любой момент повернется в лучшую сторону. Вернее, он упорно, фанатично не хотел видеть, к чему все это ведет.

Наконец, это случилось.

Рабочий счет его обнулился. И с этим словно обнулилась его кровеносная система. Как говорят в таких случаях, он обескровел, жизнь перестала биться в его сердце. Дни потянулись бесконечно долгие и похожие один на другой. Сил радоваться предстоящему рождению первенца не было. Наоборот, мысли о беременной жене потрясали его существо и выворачивали душу наизнанку. Самолюбие его было уязвлено в самое темечко.

Насколько все случилось иначе, нежели он себе представлял и беременность жены, и роды, и первые месяцы новой жизни маленького человечка в их семье. Вспоминая радость, с которой он воспринял новость о зачатии, восторг от первых толчков их ребеночка и, глядя сейчас на жену, готовую вот-вот разродиться, он приходил в отчаянье от собственного бессилия и несостоятельности как мужа, отца, добытчика.

Он замкнулся, перестал разговаривать. Супруга, видя его состояние, пыталась утешить, но попытки ее еще больше усиливали его депрессию. Как же, в то время, как он должен быть опорой ее, он сам вдруг оказался слабым и зависимым. С кем угодно, но с ним этого приключиться не могло!

Воспаленную гордость свою под огорченные взгляды жены он стал банально тушить спиртным.

— Все будет хорошо, — говорила она и гладила его по голове, словно ребенка, — помолись Богу, глядишь, все и наладится.

— А Он есть? – он взял ее руку и прижал к губам. – Вот – ты. Ты есть. А Он? Думаешь, я не молился, не умолял его? Но Господь не услышал меня.

— Сходи в Храм.

Он покачал головой.

— Нет. Не пойду. Не ве-рю, — по слогам произнес он, — больше не…

Голос перехватило. Он замолчал. Она снова погладила его по волосам, вышла и вскоре вернулась.

— На полке стоял образок. Где он? – она встревожено посмотрела на него.

Он ничего не ответил. Отвернулся.

— Зачем! – она устало села напротив. – Зачем ты это сделал?

Он ничего на это не ответил.

В ожидании родов семья живет по календарю с обратным отсчетом. И листочков тех в их календаре оставалось все меньше и меньше.

Однажды он вышел на балкон. Гнетущей ранней весны вперемежку с остатками зимы не было и впомине. Солнечные лучи расцветили фасады зданий, высушили асфальт. На газонах, как овцы, паслись, пощипывая легкий зеленый пушок, собаки. На площадке школьного двора дети рисовали классики.

Он будто очнулся. Жизнь, независимая и большая, не обращая внимания на его переживания, размеренно и неспеша продолжала идти мимо него, без него. Обида то ли на себя, то ли за себя, еще пылавшая внутри, вдруг зашипела, как костер от ведра воды, зашлась паром, сделалась маленьким комочком в груди, а потом и вовсе уползла куда-то в глубину сознания. Он перешагнул через нее и пошел дальше.

В тот же день он сидел на кухне и обводил ручкой объявления о приеме на работу. Начались хождения на собеседования. Самым трудным оказалось заполнять анкеты, особенно те пункты, где требовалось отметить прежние места работы. В трудовой книжке только первые записи соответствовали его статусу наемного работника, остальные все – директор, заместитель директора – говорили о его безуспешных попытках найти себя в бизнесе. Тут снова из темных глубин сознания выползал непобежденный дракон самолюбия, выедая изнутри сердце и наполняя душу тяжелым смрадом раздражения и обиды.

Где-то сухо, где-то      дежурно любезно он слышал: «Анкета принята. Ждите, вам позвонят», или «Перезвоните через два дня. Мы скажем вам ответ». Он ждал, звонил. И снова шел покупать газету о вакансиях.

Получая очередной отказ, как оплеуху, он все более проникался сознанием своей ненужности. Безуспешные попытки найти вакансию, не уничижающую самолюбия, болезненно жгли его независимое «я».

«Хоть дворником. Даже швейцаром. Пусть вагоны разгружать», — вспоминал он свои юношеские размышления о самоотречении ради собственных детей. Вернее, он и не забывал их, а лишь откладывал на потом – а вдруг не пригодятся. Но вот пригодились. Наступило время проверить их на себе. Но желчный ком перехватывал дыхание, и куда-то пропадала решительность.

Дракон изрыгал пламя и рычал. Тогда он сделал над собой усилие, наступил ему на шею – пламя погасло, рык перешел в хрип – и пошел дальше.

Собеседования на должности продавцов, консультантов и прочих в торговые супермаркеты проходили уже при значительном скоплении страждущих работы. Это уже был настоящий конвейер. Рекрутеры, глядя на его анкету, недоуменно поднимали глаза: «А почему к нам?», «Вы считаете это ваше?». Что можно было ответить на это? Ему хотелось закричать: «Да, да, мое! Мне это надо!» И он снова ждал, и снова, не дождавшись, звонил.

Несколько раз он попадался на объявления компаний сетевого маркетинга. Больше это походило на собрание сектантов. Огромный зал какого-нибудь дворца культуры, фонтанирующая болезненной энергией публика в ожидании чего-то      сакрального и таинственного: не сходящие с лиц улыбки, хоровое пение гимна компании, отчеты передовиков, аплодисменты и «гип-гип-ура». Не хватает лишь для полноты ощущений штандартов и знамен. А еще шепот, как заклинание: «Вон тот, что в синем галстуке, в прошлом месяце вышел на миллион долларов. А этот уже давно не работает, а только собирает со своих агентов деньги и живет на Майорке. Я тоже через три месяца выйду на золотого директора». И непременная улыбка. А за улыбкой в глазах тоска и усталость. Завидев в очередной раз подобную публику, он разворачивался и уходил, не говоря ни слова.

Отлетел последний листок их семейного календаря. Ведущая беременность жены врач настояла на ее госпитализации предположительно за пять дней до родов. Они отгоняли от себя неспокойные мысли, что роды могут затянуться, и пребывание в перинотальном центре тогда выйдет за рамки их бюджета. Денег хватало не более чем на десять дней. И они должны были уложиться в них.

Беспокойство ушло. Он был наполнен умиротворением и тихим счастьем ожидания. Почти каждый день бывал у нее. Денег, что он выкраивал, чуть хватало на фрукты и соки. Благо, им, оставшимся в доме с дедом, хватало старых запасов макарон и маринованых в трехлитровых банках патиссонов. Он тщательно убрал комнату. Аккуратно с двух сторон перегладил все имеющиеся пеленки, чепчики, распашонки, по несколько раз прокипятил соски, баночки, бутылочки, погремушки. Собрал кроватку и коляску. Подготовил пеленальный стол. Купил памперсы.

То, что у них будет девочка, они уже знали. И все это время он старался представить себе, какая она будет – какого цвета глаза, какой носик. Он уже видел ее смеющейся, бегающей по комнате. Он написал колыбельную песню и в перерывах между делами с удовольствием брался за гитару и доводил, шлифовал мелодию и аккорды.

Девочка, в свою очередь, засиделась и не спешила появиться на свет, ничуть не подозревая о финансовых страхах своих родителей. Врач предложила стимуляцию, на что роженица с готовностью согласилась, в большей степени из-за банального отсутствия средств, ждать естественного развития событий.

Наконец это случилось.

— Я поехала, — она позвонила ему, уже лежа на каталке перед родовой.

На следующий день он, таясь медперсонала, пробрался в палату.

— Так бы и носил всю жизнь мышку свою, — со священным трепетом прижимая к груди сверток, всматривался с умилением он в пухленькое личико девочки. Огромные глубоко серые глаза нескоординировано бегали каждый в свою сторону, губки бантиком причмокивали-причмокивали, и вдруг открылись с громким голодным требованием. Начиналась новая жизнь.

Родители с тревогой ожидала день выписки – лишь бы не нашли причину задержать их. Но у новорожденной и ее мамы, слава Богу, все было хорошо. Украсив воздушными шарами комнату, он поехал забирать своих девочек. Не обошлось без неприятного сюрприза. Бухгалтерия насчитала лишний день. В расчет молодых родителей он никак не входил. Пришлось тут же занимать у бабушек, приехавших встречать молодую маму с дочерью.

— Хорошо, что ты сейчас не работаешь, — говорила она уже позже, по прошествии нескольких недель. – Не представляю, что мы делали бы одни.

Чувствовала она себя неважно. Волнения сказались – вскоре пропало молоко, перешли на смесь. То, что давали на молочной кухне, девочка наотрез отказывалась есть. Пришлось подбирать из импортных. Девочка с трудом привыкала к пище, капризничала, мучилась животиком. Он, видя состояние хронической усталости жены, старался, как можно больше взять нас себя – стирка, глажка белья, ночные кормления, бесконечные хождения с ребенком на руках по коридору и днем, и ночью. Сон в одно ухо. Малейший шорох, писк – он у кровати. Жене доставалось дневные кормления и уход за ребенком.

А тут еще начал безобразничать дед. Ежедневные безостановочные возлияния приводили его в беспамятное состояние. Он забывал, когда ел, и постоянное требовал его накормить. Так что у молодого отца неожиданно «прибавилось в семействе». Его маршрут по квартире на многие дни был единообразен и расписан: кухня, разогретая бутылочка со смесью или водичка – в детскую, макароны или картошка – деду, ванная с замоченными пеленками и детскими вещами. И так с интервалом в два-три часа.

Беспокойные мысли о работе его оставили. Ситуация не менялась, но сил думать об этом не было. Экономили буквально на всем. Как-то, чтобы не платить два рубля в автобусе за проезд, он шел до дома от метро пешком вдоль железнодорожного пути.

Лето смело рассыпалось вдоль насыпи белыми ромашками, соцветиями желтой пижмы, голубыми колокольцами и прочей цветущей зеленью. Он шел и дышал густым жарким воздухом, пропитанным испарениями трав, слушал между поездами стрекотню кузнечиков, наблюдал хаотичное перемещение в траве сонма летающий насекомых – тяжелый лет шмелей, стремительный и сверкающий стрекоз, аккуратный и деловой пчел и жужелиц, бесшабашный и очумелый огромных мух и боязливый изподтишка совсем крохотных крылатых неизвестных ему созданий.

Тяжелый жернов нес он по дороге – груз нелегких мыслей и дум. Мимо проносились шумные электрички с застывшими лицами в окнах, как кинокадры, напоминание о жизни большого города и больших неразрешимых сомнений. Лишь затихал металл – мгновенье тишины, оглушенности, и снова ощущение бескрайности и оторванности от мира, снова дурманящий травный аромат, отрывистое стрекотание и назойливое жужжание. Последний вагон уносил его собственные унылые мысли и отчаянье. На сердце становилось легко и кротко. И снова тропинка вилась бесконечной лентой, путаясь в высокой траве, не знавшей косы с начала лета.

Он вдруг ощутил себя вне собственного тела и обстоятельств. Тот, что идет по тропинке между высоких трав, и тот, что нес горечь поражения, и уехал в электричке – разные люди. Осталась лишь его часть, половинка, смиренная и отрешенная. И она не принадлежала ему самому, а Ему, наблюдающему за ним сверху с любовью и состраданием. Он ощутил себя малой частью огромного, бескрайнего мира, настолько малой и ничтожной частью его, что его мрачное состояние духа в силу незначительности своей таяло в огромном море спокойствия и безмятежности. Продолжая оставаться самим собой, он с благодарностью Ему ощутил себя, обновленным и свежим, уже вне рамок собственных обстоятельств и бытия.

С пестрой охапкой разнотравья и осветленным духом, он пришел домой.

Привычная невнимательность участкового врача привели к тому, что почти весь следующий месяц новорожденная с мамой провели в девятой детской горбольнице, что на Шмитовском проезде. Молодая мама не оставила ребенка одного, поэтому, чтобы не указали на дверь, выполняла обязанности няни и санитарки по отделению – мыла полы, убирала палаты – и спала ночами на коротенькой кушетке, подогнув колени.

Он бывал у них практически каждый день, привозил памперсы, выкраивал деньги на какие-то вкусности для нее, чтобы скрасить ее серые больничные будни. Благо, самому нужно было немного – к тому же, полагающееся ребенку питание в молочной кухне было очень кстати – девочка от него отказалась наотрез и теперь оно досталось ему. Да и деду хватало картошки, макарон, домашних консервов, хоть однообразно, но не голодные же, право!

Храм Новодевичьего монастыря был пуст и полутемен – литургия давно закончилась, а до всенощной еще было много времени. Царские врата …..Под образами краснели лампады, остатки свечей догорали в расставленных по периметру подсвечниках. За свечной лавкой в потемках почти невидимая, как мышка, шуршала, перекладывая что-то      в ящичках, служка.

Молиться он не умел. Молча глядел он на образ Святого Николая Чудотворца в старинном деревянном резном киоте и ловил на себе его пронзительный взгляд, добрый и не осуждающий. Святой смотрел на него то по-отечески, жалеючи, то с икоркой и лукавством – и улыбка тогда проскальзывала в уголках глаз его. Старая намоленная икона источала покой и умиротворение. Слова вдруг, нужные и теплые, ожили сами и стали распутываться из сердца, как из клубочка.

— Господи, спасибо Тебе за мир в моей душе, за возможность снова видеть вокруг себя жизнь, ощущать её каждой клеточкой, дышать ею без содроганий и стонов. Спасибо, тебе Господи, что не отвернулся от меня, когда я был одержим и слеп. Спасибо, что снова могу говорить с Тобой и ощущать Тебя в каждом дуновенье ветерка, каждом листочке, что шелестит на дереве и дает прохладную тень в жаркий полдень. Дай мне, Господи, силы пройти свои испытания с благодарностью и миром в сердце, зная, что на все воля Твоя и во всем есть Ты, и Ты не оставишь меня одного на пути моем.

 Выбирать, куда идти работать и чем заниматься, не приходилось – единственное место, где его принимали, не заглядывая в послужной список, была сетевая компания. Абсолютно несвойственные ему качества и принципы работы этой структуры еще царапали его самолюбие, но он яростно гасил в себе все попытки бунта. Дракон его теперь уже всего лишь искрил и шипел, но не осмеливался на более решительные протесты.

Решение его было зрело и непоколебимо – словно добровольная епитимья, словно обязательства-вериги надевал он на себя, и от ощущения тяжести бремени испытывал прилив сил и покаянной решимости.

В одно из своих посещений больницы, он сообщил жене об этом своем решении.

— Разве это твое? – покачала она головой.

Он пожал плечами.

— Это – все, что сейчас возможно, и это лучше, чем ничего.

Она согласилась. Тень накопившейся усталости последних дней не могла укрыться от него даже за ее светлым ласковым взглядом. Это окончательно убедило его в верности принятого решения. Его пронизало ощущение бескомпромиссного начала чего-то      большого, независящего от него, где он – лишь часть, причем малая, и при этом полное сладкое отсутствие безысходности. Как страннику перед долгой дорогой в никуда, где есть только начало, но не видно конца, просто необходимо знать, что это кому-то      нужно, – иначе, захлестнет и погубит горькое чувство обреченности, – так и он осязал в своем пути глубочайший смысл, сродни самоотреченности.

Лето проходило смиренно и светло, в заботах о ребенке – прогулках, кормлениях, коротких урывках ночного сна. Параллельно с этим он общался со своими новыми коллегами и готовился к работе. Непременным условием было совершить первую покупку на собственные средства. Средства эти можно было получить, лишь продав старенький автомобиль. Конечно, условие это было более, чем подозрительно – так сказать, с душком, тем паче, что грустный взгляд и настойчивость его куратора женщины также не внушал оптимизма. Но, приняв однозначное для себя решение и смирившись с ним, он уже старался не обращать внимания на смущающие обстоятельства и намеки. Тем не менее, все же что-то      останавливало, тормозило – и дальше разговоров и акклиматизации в новом коллективе дело не шло.

— Не вернуться ли тебе к своей старой профессии?

— Как ты себе это представляешь? Прихожу в редакцию – и говорю, возьмите меня, я умею писать. Сколько лет я уже этим не занимался! Я уже давно не в теме, дорогая, не в профессии. Практику я потерял давно. И давно уже себя не вижу в этом качестве. А «с нуля» кому я нужен?

Приехали бабушка и дедушка новорожденной. От них прежде всячески скрывали положение дел в семье, – и на расстоянии это еще получалось, – но утаить реальность в их присутствии, конечно же, никак не удалось. Убедившись воочию, чем дышат молодые, и, не вдаваясь в подробности, родители их тут же взяли на себя и большую часть забот о малышке, и – что очень важно – текущие семейные расходы. Господь, послал их в самый раз – помощь эта стала первой отдушиной, после напряженных нескольких месяцев, прошедших с рождения первенца.

— Может, мне заняться репетиторством, или кружок какой-нибудь вести? – прогуливаясь как-то      с коляской, спросила она его. – Постоянно бывать на работе не надо будет при этом, а вырваться на час-другой, думаю, получится. С ребенком в это время посидишь ты.

— Может быть, — согласился он. – А что остается?

— Не переживай. Будем зарабатывать, кто как может. Сейчас это реально, завтра, глядишь, у тебя что-то      получится. Кстати, и детский клуб вон. Схожу-ка я прямо сейчас.

Вернулась она через полчаса, возбужденная, с горящими глазами.

«Взяли», — подумал он, — «снова я – домохозяйка».

— Послушай, — начала она, не успев приблизиться к нему, — тебе нужно срочно к ним идти!

— Кружок «Умелые руки» вести, что ли?

— Им срочно требуется редактор газеты.

— Какой газеты?

— Пока никакой. Ее еще нет. Нужно сделать первый номер.

— Я работал в газетах, но не делал их. Получится ли? А какая зарплата?

— Мне не назвали точно. Газета нужна для какого-то завода. И срочно нужно дать ответ. У них дата юбилейная приближается, и они хотят успеть к ней с газетой. Она мне назвала сумму…

— Но это совсем небольшие деньги. Мы сможем лишь только жить на них – и то, как-то      . Не говоря уже о том, что рассчитаться с долгами не получится вообще никак.

— Надо говорить непосредственно с заказчиком. Возможно, у него другой взгляд на этот вопрос. И надо спешить, они ищут кандидатуру давно – и можно опоздать.

— И что, прямо так, без звонка идти?

— Да она уже позвонила при мне и сказала, что нашла редактора.

— Что ж, раз без меня меня женили, пойдем. За спрос не дают в нос.

Заводоуправление оказалось недалеко, на соседней улице, в промзоне. Он оставил жену на улице и зашел в прохладный вестибюль. Найдя кабинет заместителя директора по оргвопросам, он постучался и вошел.

Через полчаса он вышел из проходной.

Он не осознавал еще, что это был промысел Божий. Действительно, день похожий на все прочие, разве что более солнечный и яркий, ни тебе грома, ни молний – ровным счетом, никаких предзнаменований, такой же, наполненный смирением и заботами, как все прочие. Что может изменить ровное течение обстоятельств в такой обычный, ничем не примечательный день?

Только раз дрогнуло сердце – он быстро справился – и уже со смирением и даже покорностью принял предложение молодого бурлящего жизнью заместителя директора, не задумываясь о выгодности и перспективности этого самого предложения. Он принял его, потому что был готов принять все, что принесет ему день – «сердце сокрушенно и смиренно не уничижит Господь».

Не мог он только справиться с удивлением, что судьба снова возвращает его к профессии, от которой он отказался, поддавшись угару того времени, и которая становится сейчас для него той самой соломинкой. Вспомнил он и слова знакомой женщины, c которой они с женой были дружны и она часто утешала их в трудные моменты, что снова он вернется в журналистику и станет писать. Тогда ему казалось это неправдоподобным, что ушел он так далеко и возврата к старому уже не может быть.

Вернулся он к ожидавшей его жене тихий и задумчивый.

— Я согласился. Завтра иду к самому директору. Хотя думаю, это визит формальный – все уже за меня решено и не здесь. Мне нужно было только сказать – да. Кстати, говорили о зарплате, небольшая. Но знаешь притчу о бедняке и зернышке?

Шли как-то      два странника-бедняка от села к селу, от деревни к деревне. От голода ушли они из родных мест и теперь перебивались тем, что подавали им люди добрые. Где на сеновал пустят переночевать, где на скамье постелют, где каравай подадут с молоком, а где щи пустые. Давно уже они так ходили, – сколько времени, и сами позабыли, – куда глаза глядят, куда ноги поведут. Но вот однажды по весне, в распутицу весеннюю, размыло дорогу, развезло. Пошли они в обход, по полям и лесам. Заплутали. Последнюю корку ржаную давно съели, и животы уже подводило от голода. А ни села, ни людей, ни встречь не было.

Вдруг увидели они на окраине леса землянку. Окликнули хозяина. Вошли. Встретил их старик, седой, в черной рясе. Сам сухонький, можно сказать изможденный. Только глаза молодые – искрятся жизнью и свет добрый излучают.

Приглашает он странников присесть, расспрашивает: кто они и куда путь держат. Расспросив, посожалел, что нечем ему их накормить, и нет у него ничего, кроме горсти пшеницы немолотой. И протянул он эту горсть.

Один странник от огорченья и разочарованья, громко вздохнув, махнул рукой: «На что мне эти зерна – они и птах-то лесных не накормят!» Развернулся и – вон из землянки. И позвал с собой товарища. А тот замешкался, протянул руку и принял от старца из его морщинистой теплой руки горсти зёрна. «Я остаюсь, иди», — ответил он ему. «Да на что они тебе?» — удивился тот, увидев, как он бережно, словно сокровище, прижимает зерна к груди. – «Ни наесться ими, ни продать!». «Посею», — ответил тот, — «урожай соберу. Тогда и поем». «Пока урожай дождешься, с голоду помрешь!» — в сердцах воскликнул его товарищ и ушел.

Видя такое дело, старец улыбнулся и сказал: «Оставайся со мной. Как-нибудь переживем. А коли решил сеяться – вон перед землянкой поле непаханое. Есть, где разгуляться».

Остался странник у старца, вскопал часть поля, засеял семенами, ухаживал за ростками, защищал налитые колосья от птиц – и собрал богатый урожай. Но и тут он не съел весь разом, накормил старика, сам лишь попробовал, а остальное снова высеял. Через несколько лет он уже на подводы складывал свой урожай и вез его на базар продавать. А старец оставил его, ушел, взяв с собой лишь горсть пшеничных зерен…

— Будем ждать всходов? – улыбнулась жена.

Результаты не заставили себя ждать. После ночных кормлений и дежурства у кроватки дочери утром он шел на работу и засиживался там допоздна. За первым номером последовал второй, третий. И те деньги, о которых он договаривался изначально, уже казались крохами по сравнению с тем, что стала ему приносить его новая деятельность. Вскоре и долги были розданы, и семья перестала себе отказывать в чем-либо      .

Однажды она взглянула на полку и удивилась, вдруг увидев там икону Святого Николая Угодника. В это время супруг был дома. Она тихо подошла к нему со спины и без слов обняла. Он улыбнулся и, не оборачиваясь, взял ее руки и медленно поцеловал ладони, сначала одну, потом вторую.

Не думая о вознаграждении в конце пути, а лишь о пути самом, идти легче, потому что, ожидая вознаграждения, не можешь знать, когда оно будет, и ждешь его постоянно, оттого считаешь шаги, и путь становится тяжел и бесконечен.

 

 

 

 

.

 

Добавить комментарий

Имя
E-mail
Телефон
Тема
Комментарий
Оценка
Показать другое число
Контрольное число*