Библиография
Новости
22 июня 2016 г.
ТЁПКИНО СЧАСТЬЕ
17 мая 2015 г.
ПРОГРАММА "Я-СКАЗОЧНИК" ОПУБЛИКОВАНА

Все новости

Нательный крест. Рассказ

Нательный крест

Православный рассказ, возраст 12+

Основан на реальных событиях

Автор: Сергей Аристов

Не опубликовано



Отпуск у молодого лейтенанта пролетел незаметно. Москва порадовала солнечной, но отнюдь не жаркой погодой, немного утомила сутолокой в общественном транспорте, но в целом, произвела праздничное впечатление. Володя был доволен проведенным отпуском… Друг ввел его в свою компанию, разбитную, еще сохранившую студенческий бесшабашный налет, гулявшую беззаботно и весело. Служивому человеку было интересно окунуться в такую вот среду, где «неуставные отношения» были почти что нормой.

Разве что завести романтическое знакомство, перспективное, с далеко идущими планами. Правда, обратил внимание на рыжеволосую Ксюшу, но дальше обмена многозначительными взглядами дело не пошло, не осмелился форсировать события. Проведенное время вместе в людной компании – посиделки, шашлыки, парки, кино – игра в переглядки, нечаянные касания – собственно, и все успехи на личном фронте.

«Да, оно может, и к лучшему, — решил Володя, — уезжать, оставляя незавершенными отношения на целый год, было бы очень трудно. Да и куда везти молодую жену? Сам не знаю, куда еду. Вот осмотрюсь на новом месте, прикину, как можно устроиться с молодой женой, тогда уже. Отец бы, конечно, не одобрил мою нерешительность. Он – настоящий офицер, подполковник. А я пока лейтенант. Хоть у нас и по две звезды, только у меня они совсем крохотные еще. Да и времена не те. Это в его годы можно было ехать в неизвестность, рассчитывая, что с лейтенантом, только что окончившим училище, и в шалаше рай».

Но чудный запах ее огненных волос он всегда будет помнить, это воспоминание он увезет с собой. Он зажмурился и глубоко вдохнул – и вот она как будто бы рядом, и снова щекочут нос ее пряди, как тогда, когда они оказались в самой близости друг от друга в переполненном городском автобусе.

«До следующего раза, — благоразумно подумал он, — если останется к тому времени свободной». Никаких обещаний и душещипательных проводов, только коротко в последний день на прощание:

— Пока.

— Пока.

— До следующего раза.

— Конечно, через год.

— Я буду помнить.

— И я.

Только глаза выдавали, что скрывалось за этими сдержанными фразами. Но он, проводив ее до подъезда, постоял несколько минут и, резко повернувшись, быстро ушел прочь, словно боялся остаться.

 Получив назначение, через два дня он отбыл в часть, расположенную где-то                 в Восточной Сибири. Жалел только об одном – не успел, как следует, выспаться и с родителями не побыл, только завтракал торопливо, да ужинал уже заполночь, не до разговоров. Но они понимающие у него, только улыбались, глядя в его ошалелые от бессонницы и впечатлений глаза. «Наговоримся еще, — провожала его утром мать, — беги, Володенька».

«Что поделаешь, — качал головой отец, когда сын пулей вылетал из дома, и они оставались одни, — ты, мать, сама знаешь, что такое гарнизонная жизнь. Ему сейчас надышаться вольной жизнью надо на год вперед – и, все равно, мало будет.

И все же за день до отъезда отец попросил сына уделить ему время и сходить с ним в Храм на утреннюю службу, литургию. Володя, чувствуя свою вину перед родителями, что не побыл с ними толком перед долгой разлукой, не мог отказать отцу в его просьбе. Хотя и не мог понять, зачем идти в Храм, когда можно просто посидеть дома или на дачу съездить шашлычков на дорогу поесть.

Он не был воспитан в вере и не знал практического ее применения в жизни. Как и многие, в свое время в младенчестве, он был крещен бабушкой тайно от родителей, когда она заполучила внука в безраздельное пользование из-за сложностей у отца в получение летнего отпуска. Узнав об этом позже, они постарались скорее забыть о случившемся и, конечно, не афишировать, чтобы не навлечь неприятностей по службе.

Не был Владимир ни атеистом, ни богоборцем, ни верующим: да, Бог есть где-то                 , не отрицал он, но зачем Он ему? Это все равно, что есть военные, для которых закон – устав, и есть все остальные, гражданские, живущие по своим правилам. А есть еще и верующие, у них закон свой, по вере. Пусть и живут они все рядом, но каждый по своему «уставу». Хоть и считал он себя православным, но скорее по рождению, даже крещение свое он не воспринимал как главное Таинство православного человека – ну было и было! – и никак не соотносил это с верой в Бога и тем более соблюдением церковных правил. Поэтому он был несколько смущен и озадачен просьбой отца.

Отец его, Олег Николаевич, подполковник в отставке, всю жизнь промотавшийся по дальним гарнизонам и только в последний момент осевший в столице, в своем родном городе, никогда сам не выказывал своего заинтересованного отношения к вере, и только, как вышел на пенсию, его будто прорвало. Еще в Афганистане, попав в серьезную передрягу, из которой не должен был вернуться живым, он впервые молился и дал себе обещание, что если все обойдется, то непременно пойдет в церковь. Он был услышан, его вынесли из боя и, не смотря на то, что получил тяжелые ранения, он не только поправился, но и остался в строю, его не демобилизовали.

Правда, когда жизнь его вошла в свое прежнее русло, он забыл о своем обещании Богу, до церкви так и не дошел, даже чтобы просто поставить свечу в благодарность за то, что остался жив. Зато выйдя на пенсию, он словно наверстывал упущенное за многие годы, словно залечивал старые раны – исправно, как некогда на службу, ходил в Храм Животворящей Троицы в Никитниках, что в Китай-Городе. Нижнее помещение Храма, небольшое, камерное, посвященное Грузинской Божьей Матери, больше походящее на домовую церковь в силу своего размера и малолюдности – прихожане заполняли его дополна лишь в большие праздники, – располагало к уединенной молитве.

Туда и направились в воскресное утро отец и сын. В прозрачном воздухе с разных сторон свежо и наперебой разносился благовест многочисленных церквей, созывающий прихожан на обедню. Когда они подошли к своему Храму, пронзительно ударил и заговорил их колокол, вмешавшись в общий перезвон. Звук, отраженный, гулко наполнял вибрациями окруженное зданиями небольшое пространство перед Храмом

Они спустились по крутым ступеням в нижний Храм. Олег Николаевич подвел сына к лавке, купил свечи и попросил показать нательные кресты, выбрал не дорогой, скромный, чтобы не смущал ни самого Владимира, ни тех, с кем ему придется служить.

— Надень, пожалуйста. Ты ведь крещеный, а все без креста ходишь.

Владимир несколько растерялся.

Отец улыбнулся, шутя успокоил его:

— Устав это не запрещает, — и добавил серьезно, но мягко, — и не снимай ни при каких обстоятельствах.

Колокольня заговорила во все свои голоса – началась служба.

Отец с сыном стояли рядом до конца. Владимир не знал, как вести себя, и какое-то время косился на отца. Но потом рука сама поднималась в Крестном знаменье, медленно – ко лбу, животу, правому плечу, левому. Удивительно, но он не ощущал в себе ни малейшего противоречия. Все происходило органично и легко. У него не было слов, да он и не старался их найти. Сладковатый незнакомый запах фемиама и воска, сильные и благозвучные голоса лика, скрытого клиросом – им вторил священник в алтаре.

«Во имя Отца и Сына, и Святаго Духа».

«Аллилуйя», — отзывался хор, и рука сама тянулась креститься.

За него молился отец, он это чувствовал. Олег Николаевич не противился решению Владимира поступать в военное училище, но, зная сам не понаслышке об условиях жизни в отдаленных гарнизонах, глубоко переживал за неустроенную семейную жизнь сына, потому что за все остальное беспокоиться офицеру не пристало – все незыблемо и подчинено уставу и приказам.

Он понимал, что только любимая может скрасить жизнь молодого офицера в закрытом гарнизоне, сделать ее не такой монотонной и привнести хоть чуточку тепла и разнообразия. А вот найти девушку, влюбленную дурочку, которая решилась бы оставить столицу и переехать в тьму-таракань, это действительно практически неразрешимая задача. Была с ним одна во время учебы, но оказалась не дурочкой, чтобы променять Москву на тайгу. Видать, любила не сильно. Хорошо, что поняла вовремя, а то всю жизнь испортила бы и себе и парню.

Свои переживания отставной подполковник доверил Богу – и стало легче на сердце. С Ним проще нести родительское бремя, Он милостив, и со временем все управит. Придя однажды в Храм, Олег Николаевич понял, что может бесконечно рассчитывать на Отца Небесного, на его безраздельную и бескорыстную помощь. «И действительно, — пришел он к неожиданному для себя выводу, — я постоянно думаю, переживаю за своего Володьку, и готов на любую жертву ради него, так неужели Господь, Отец наш, не доказал свою любовь к нам, принеся в жертву Сына своего ради нас! Кто еще из нас способен на такой шаг? Имею ли я право сомневаться в его искренней заботе о нас? Нет. Я сам, тому не отдавая отчет, столько благ получал от него. И чудом жив остался в афгане, и сын у меня не алкоголик какой-то и наркоман, и жена любящая. И общение с Ним дает мне столько сил и уверенности!»

По окончанию службы, подойдя к батюшке целовать Крест, Олег Николаевич попросил дать благословение сыну на его дальнейшую службу.

Священник улыбнулся:

— А сам-то он почему не просит?

Владимир покраснел, как школяр:

— Благословите, батюшка, на исполнение своего долга.

— Благословляю тебя, сын мой, на ратную службу твою во имя Отца, и Сына и Святаго Духа. Аминь. Молитесь Господу нашему, Отцу Небесному и Великомученику Воину Никите – и все у вас будет хорошо.

Выйдя из Храма под густой трезвон колоколов, Владимир вдохнул полной грудью утренний, еще свежий и не запыленный воздух. Голова немного кружилась, но тело ощущало необыкновенную легкость и свободу.

— Может быть, на дачу съездим, пап?

— Мы с матерью с удовольствием бы, а у тебя сегодня в Москве дел нет?

— Нет! Кого бы я еще хотел увидеть – сегодня на работе. Поэтому я полностью и безраздельно в вашем распоряжении.

Олег Николаевич улыбнулся, догадавшись, что у сына появилась «тайна», которая мешала ему оставаться дома, а теперь была на работе. Настроение, и без того благостное от службы, и от того, что сын рядом, и вовсе расцвело. Отца переполняло радостью.

— Пап, ты что улыбаешься? – заглянул ему в глаза Владимир.

— Тебе хорошо – и мне хорошо, сын.

На даче Владимир снова был немало удивлен тому факту, что родители постились. Но это ничуть не испортило впечатления от праздничного ужина – ему достался весь шашлык, им овощи, запеченные на углях.

На следующий день он уехал.

Прошло три месяца. Молодой лейтенант вполне освоился на новом месте. Офицерский коллектив принял его сразу, как говорится, без испытательного срока.

  Территория, окруженная высоким забором и вплотную подступающей к нему тайгой, уже не казалась, как в первые дни, медвежьим углом. Тем более что мобильная связь добралась и сюда – хоть и дорого, но изредка можно было звонить родителям. Даже деревянный барак, офицерское общежитие, и тот уже выглядел, если и не по-домашнему, то, во всяком случае, не казенно.

   Развлечений особых не было – закрытая территория, одним словом – клуб, он же красный уголок, ненужная сцена, которую давно не топтали заезжие творческие коллективы, телевизор. Что спасало, так это – библиотека. Библиотека была отменная, командир части о ней лично беспокоился, видимо, в память о своей покойной супруге, которая прежде ею заведовала.

Отдушиной были редкие выезды в ближайший районный поселок, застрявший в семидесятых со всеми жителями и зачатками цивилизации, которая ограничивалась четырьмя символическими объектами, поддерживающими шаткое равновесие между поселком, сохранившего за собой статус районного центра, и городом – железнодорожный вокзал, как связь с большой землей, где был единственный на все местечко ресторан, почтамт, универмаг, который, впрочем, не входил в экскурсионную программу увольнительных, да деревянный кинотеатр, построенный еще зеками в пятидесятых. В общем, было все, что нужно молодому офицеру, ничего лишнего.

Можно было даже пошататься по тайге, окружавшей часть, со всех сторон и не имевшей ни конца, ни края. Лето затянулось и перешло в теплую, в меру дождливую осень. Грибной сезон, начавшись в августе, не закончился и в конце октября, и все еще был в самом разгаре. Это было заметно по поселковому базарчику, у вокзала, где местный люд – бабули в пестрых шалях с кистями и мужички, поросшие щетиной, в кирзовых сапогах и брезентовых плащах – выкладывал круглый год один и тот же ассортимент лесных даров: по сезону – свежие, в остальное время – сушеные, маринованные, моченые, соленые грибы, ягоды, да что-то                 с огородов.

  Торговля шла скучно, рассчитывать можно было исключительно на пассажиров проходящих поездов, редких командированных да служивых. Свои, разве что самые ленивые, не ходили в лес и не выращивали помидоры и огурцы.

Поэтому площадь перед вокзалом была, прежде всего, местом встреч, обсуждения телесериалов, обмена редкими поселковыми новостями и сплетнями, как водится, со смачными подробностями и комментариями. Не зайти на базарчик, для своего – проявить нелояльность обществу и даже стать объектом не всегда безобидных подозрений и сплетен, для чужака – не познать дух и колорит поселковой культуры.

Так, в один из своих выходных для расширения краеведческих и этнографических познаний Владимир и заглянул на базарчик, оставив капитана, своего соседа по общежитию, в привокзальном ресторане одного с початой бутылкой коньяка, чтобы не скучал. Пятачок перед вокзалом жил своей жизнью, неторопливой, самодостаточной. Торговки в отсутствии покупателей лениво лузгали семечки и нехотя перекидывались, наверное, уже наскучившими им новостями. То, с каким невниманием отнеслись они к его появлению, а он был здесь, пожалуй, один покупатель, Владимир сделал вывод, что базар для них – это всего лишь одна из немногих доступных в поселке форм общественной жизни.

— Почем грузди? – Владимир медленно прохаживался по рядам, намеренно делая заинтересованный вид, чтобы пробудить к себе заинтересованность, а на самом деле с любопытством туриста прислушиваясь и приглядываясь к местной публике.

— Да ты попробуй, сынок, а потом цену спрашивай, — протянула ему наколотую на деревянную шпажку шляпку груздя торговка, женщина, лет пятидесяти, с мягкими чертами лица, гладкой, почти девичьей кожей и острыми пронизывающими глазами. Волосы ее были убраны в косу, а коса толстая, скрученная вкруг головы, а на плечи наброшена традиционная для этих мест шаль, яркая, с кистями.

Владимир, не спеша, вдумчиво, с хрустом, прожевал молодой гриб. Он отдавал вкусом можжевельника и укропа.

— Тайгой пахнет - шишки добавляете? – уважительно спросил он торговку.

— Дак каждый свое добавляет – кто шишки, кто морошку, кто еще что, — она отвлеклась и стала копошиться в корзине, плетеной из лозы.

Владимир полез за деньгами. Его движение не ускользнуло от нее, она бросила копошиться, и снова была вся во внимание.

— А где собираете? – Владимир медленно, чтобы не дать ей время уйти от ответа, раскрыл бумажник, задержал взгляд на фото рыжеволосой девчонки, которое он позаимствовал у их общих знакомых и с которым не расставался с тех пор ни на минуту.

— Да в тайге ж, известно где, — невозмутимо ответила она, скользнув раскосыми глазами по его раскрытому бумажнику. — Невеста, что ль?

Владимир улыбнулся, глядя на фото, и пожал плечами.

— Эх, молодежь, молодежь, — покряхтела она то ли с осуждением, то ли с сочувствием. — Все-то вы напробоваться не можете, все-то жизнь спешите прожить.

Владимир очнулся, понял, что разговор пошел не в том направлении, и решил проявить настойчивость:

— Тайга большая, мать! А где местные собирают грибы?

Женщина подняла на него глаза – он смог разглядеть в хитром азиатском прищуре голубую радужку, с зеленцой, словно таежные вкрапления – прищурилась:

— Дак они везде, где тайга.

Ответ Владимира обескуражил. Он никак не думал, что и здесь грибники такие же скрытные, ни за какие уговоры места свои не откроют! Чего-то в тайге-то скрывать, когда она бескрайняя и, как он слышал, крайне изобильна на дары свои? – Всем хватит в ней места и пропитания! «Видно, дух охотника не имеет корни ни национальные, ни региональные», — вздохнул Владимир и собрался уходить с целлофановым пакетиком соленых груздей.

— Ты никак за грибками собрался, сынок? – вдруг остановила она его.

— Да, мать, собрался. Прогуляться по тайге хочу, грибы пособирать.

— Ну и то верно, не все ж время за забором сидеть. Чай не зонщик – свободный человек, — сочувственно покачала она головой и, поправив на голове шаль, заговорщицки огляделась, — а не забоишься? Места-то у нас дикие, заплутать с непривычки можно.

— Ничего, я привычный. У нас леса, конечно, не такие, но и там можно поплутать. Я, понимаешь, — он наклонился к ней и тоже огляделся – не подслушивает ли кто, — по компасу хожу, всегда нахожу дорогу обратно.

Женщина понимающе цокнула:

— Оно и понятно – за грибами по компасу, куда надежнее. Вам военным виднее. Вас учат этому. Да и верно, что это я, баба глупая, мужика пугаю, офицера. Слушай, — махнула она рукой, — как съезжаешь на большак, что в вашу сторону идет, так считай километров десять. За кедрачом начнется падь сухая, проезжаешь и ее. Начнется ельник – ищи близ дороги, справа, три дуба, огромные, в несколько обхватов. Их не пропусти. Дальше пешком. Проходишь между первым и вторым дубом. Заприметишь впереди одинокую сосну – иди прямо на нее…

— Не оглядываясь, — догадался он. Его стали забавлять подробные разъяснения вдруг ставшей словоохотной торговки.

— … ага, не оглядываясь. А то потеряешь сосну. Ну а как за сосну пройдешь, папоротник будет – иди по нему, насквозь. Выйдешь, тут и грибы.

Владимир рассмеялся:

— Ну, тут они должны прямо мне под ноги кинуться.

Женщина тоже рассмеялась вслед за ним и покачала головой в знак согласия:

— Кинутся, только и гляди под ноги, не наступи.

Поблагодарив ее, Владимир в отличном расположении духа отправился к почтамту искать гарнизонный уазик.

Водитель, рядовой Смирнов, увидев его, явно обрадовался.

— Поехали, — махнул рукой Владимир, — капитана заберем у ресторана.

Капитан Прохоров как раз выходил из ресторана они, не задерживаясь, направились в часть.

— Спешим, — сонно отметил Прохоров, — в расположении делать нечего. Да и тут, впрочем, тоже – весь коньяк не выпить, всех девушек не перецеловать.

Владимир улыбнулся:

— Где ты их там видел, девушек-то?

— Вот я и говорю, что делать там нечего. А девушки есть, Вовка, — причмокнул он и со знанием дела прищурился, — только с ними нужно быть все время на чеку – расслабишься, тут же в огород затянут, картошку полоть, забор чинить. Мужик-то у них в дефиците – кто пьет, кто на заработках в городе, молодые, так те при первой возможности бегут отсюда, куда глаза глядят. Ты же видишь, какая здесь скукотища.

От выпитого алкоголя Владимира сморило, и только когда машина сначала резво нырнула с пригорка, а потом, натужно ревя двигателем, стала подниматься, вспомнились ему нашептанные торговкой приметы дороги на грибные места.

  Въехали в темный густой ельник. Деревья кронами смыкались высоко над дорогой, было темно, пахнуло сыростью.

— Слушай, капитан, время еще есть, может, на часок-другой за грибочками маханем? Мне местечко местные подсказали – как раз здесь.

— Э-э, лейтенант, ты здесь еще новенький и хочешь им остаться навсегда?

— Не понял?

— Места здесь гиблые. Местные и те пропадают. А в прошлом году двое наших – тоже за грибочками отправились – так и не вернулись. Искали две недели, и следов не нашли. У нас даже самоволок не бывает и дезертиров. Бояться солдаты за ограждение выходить.

— Да мы рядом походим.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться, — вмешался в разговор рядовой, — аккумулятор неисправен, разряжается мгновенно, на генераторе едем. И если остановимся, не заведемся, а так чтобы не глушиться, горючки мало.

— А что ж ты на неисправном автомобиле поехал, олух?

— Да все нормально было вроде. Это я уже в поселке обнаружил, когда вы ушли. Заглушил движок – потом чик-чик, никак. С буксира только завелся.

— Ну, значит, грибочки пусть подрастут, — сделал вывод капитан Прохоров, — хотя голову проветрить не мешало бы. Что-то ты мне, Вовка, лишнего оставил.

Дорога вела вдоль спокойной неглубоководной речушки.

— Надо грехи выходного дня смыть, — сказал капитан и приказал остановить. – Давай быстренько охолонемся, лейтенант. Машину глушить не будем, а то не заведеися.

Они окунулись в холодную воду, прозрачную и быструю – длинные водоросли, как волосы русалки, лежали на илистом дне, струясь по течению. Освежившись, лишь с душком от коньяка, они вернулись в расположение части.

Неделя до следующих выходных против обыкновения тянулась медленно и нерешительно. Наряды сменялись нарядами, во время которых можно было подумать о жизни, представив себя на большой земле – ведь не вечность же придется здесь провести. Когда-нибудь будет и большой город, может, даже и Москва. «Вот тогда, — мечтательно прищурив глаза, думал Владимир, — все наладится: и рыжеволосая девчонка будет со мной, и родители рядом. И вообще…». На этом «вообще» он спотыкался, потому что не мог себе вообразить, а что может быть еще более важным в жизни. Будь они у него сейчас рядом, он был бы вполне счастливым человеком, и, кажется, большего-то и не надо!

А пока что соседом по комнате был капитан Прохоров, тоже холостяк, вот уже пять лет своей жизни безвозвратно потерявший здесь, в таежной глубинке. «Не обнадеживающий пример, — смущался вдруг таким нерадужным перспективам Владимир, — наверное, и он по началу так же мечтал о скорых новых назначениях в большие города. И таких здесь…у-у, не мало! И у него, наверняка, была когда-то                 своя «рыжеволосая»! А он по-прежнему один».

С очередными выходными пришли и увольнительные. И вот снова они в поселке – кино, ресторанчик у вокзала и – обратная дорога.

Владимир решил, что на этот раз во что бы то ни стало убедит капитана остановиться в ельнике и отыскать три дуба! Он уже готов был начать есвои убеждения, но рация опередила: командир приказал срочно явиться в расположение.

— Не судьба, лейтенант и сегодня по грибочки сходить! — сказал насмешливо капитан.

Не успели они отъехать от поселка, как погода начала портится – неожиданно совершенно голубое, какое бывает в этих краях бабьим летом, небо заволокло серой пеленой, и оно стало приобретать безупречно стихийный цвет и формы – облака угрожающе наползали одно на другое и уже начали огрызаться всполохами.

— Вот те на, а полчаса назад солнце светило, и ни одного облака не было! — высунулся из окна Прохоров и, смахнув со лба первую каплю, посмотрел на небо. – Проскочить бы распадок, пока не разверзлась хлябь небесная.

Над самой головой раздался сухой треск расщепляемого полена – молния развалила небо пополам, гром накрыл артиллерийским залпом – оглушило, на мгновенье стало тихо.

— Ух, — выдохнул солдат за рулем, — никогда в такую грозу не попадал. Где-то совсем рядом шарахнуло.

Молния порвала небо в клочья – не каплями, стеной воды низверглось оно к земле. Дворники бешено мотались по лобовому стеклу, но это не помогало – дальше нескольких метров разглядеть дорогу было невозможно. Свет фар тонул в потоке дождя. Машина почти остановилась.

— Только бы не заглохнуть, — шептал, как заклинание, солдат, — только бы не заглохнуть.

— Через падь не проедем, надо в объезд.

— А он есть? – спросил Владимир.

— Да была какая-то дорога, — прищурился, вглядываясь в дождь, капитан, — мы по ней ездили лишь однажды, когда розыск вели. Она уходит влево перед самым спуском в распадок, и через несколько деревень выходит снова на большак. Сколько это лишних километров будет, не знаю. Дорога практически неезженая, не разбитая, а потому застрять на ней маловероятно.

Еще час пробирались почти вслепую, пока капитан не дал команду повернуть налево. Свет фар осторожно коснулся стволов кедров и провалился в темноту, нащупав между деревьями пространство, похожее на дорогу.

— Ну, с Богом, давай, Смирнов, осторожненько, не задень деревья.

Машина, подпрыгивая на корнях, боязливо рыча мотором, медленно пробиралась по давно неезженой дороге, поросшей мелким кустарником. Но даже такое движение вперед все же внушало уверенность. Капитан попытался связаться с частью, но из-за грозовых помех в эфир пробиться было невозможно. Бросив бесполезное занятие, Прохоров начал насвистывать, а потом напевать: «Ваше благородие, госпожа удача…»

— Ой, товарищ капитан, — умоляюще произнес рядовой, — не к добру это, насвистите еще чего.

— Тьфу, на тебя, Смирнов, с твоим кликушеством!

Машина остановилась.

— Ну вот, приехали, — вздохнул водитель.

— Что там? – просунулся вперед с заднего сиденья Владимир, до сих пор молча сидевший, погруженный в свои мысли.

— Шлагбаум, — вздохнул вслед за водителем капитан. – Разворачивайся.

Машина дала задний ход, дернулась, словно за что-то                 зацепилась – и заглохла. Смирнов судорожно зачиркал зажиганием, аккумулятор щелкал, но не поддавался.

— Та-ак, — протянул капитан, — а рация наша тоже от аккумулятора работает, не так ли, солдат? Значит, мы и без колес, и без связи… Слушай команду, Смирнов! На большак сможешь вернуться?

Солдат кивнул:

— Так точно.

— Тогда бери фонарь, мобилу мою и дуй в расположение. Передай, что нам нужен БТР. И проверяй по дороге связь, будет ловить – звони в часть. Да смотри, домой не звони по мобиле моей! Ты ж у нас из Калининграда, кажись? У меня зарплаты не хватит на твой звонок.

Солдат ушел, растворившись в дожде и темноте. Они остались одни. Дождь крупными каплями выбивал монотонную дробь по брезентовой крыше уазика. Кругом – хоть глаз выколи. Серость и сырость проникли внутрь машины. Стало зябко, неуютно.

— Десять километров не меньше по такой дороге и в такую погоду, он не скоро доберется, — сказал Владимир, — давай я пойду вперед. Ты говорил, там деревенька должна быть?

— Должна. Чего тебе не сидится? Иди, — согласился капитан, — я останусь. Кто-то же должен за имуществом части приглядеть. Может, у них там трактор найдется. Хотя в такую погодищу мирных и пьяненьких сельчан на улицу и колом не выгнать. Позвони в часть, если получится.

Не прошел Владимир и десятка шагов, как вымок до нитки. Ноги скользили по голым корням и раскисшей земле. Он сошел с дороги. Идти стало легче – мягкая подстилка из хвои пружинила и хлюпала. Ощущение времени пропало вместе с окружающим миром – утонуло во мраке и дожде. Владимир не увидел, почувствовал, что дорога пошла вниз, по склону. Деревья стали редеть. На темном фоне леса показался серый просвет.

Дорога вывела в распадок. За серой пеленой дождя показались крыши домов, заборы. Деревня выглядела заброшенной, опустевшей: ни лая собак встреч, дым не курится из труб, окна безжизненные, слеповато отблескивают стеклами или закрыты веками-ставнями. Стихия загнала всех по своим норам, даже охочихих побрехать деревенских псов. Но в одном доме Владимир все же заприметил жизнь – тускло освещенное окошко, словно внутри жгли лучину. Он направился к нему, напрямик, не разбирая, по лужам, с трудом вытаскивая ноги из жирной липнувшей грязи.

Подойти незамеченным все же не удалось. Откуда-то, со стороны сарая послышалось глухое угрожающее рычание, готовое сорваться на лай. Владимир замер, оглянулся, намечая пути отступления, на случай, если пес все же решится исполнить свой долг и набросится на него. Но распахнулось окно.

— Тихо, Кудель, я сказала! – и уже ему. – Кто там? Иди в сени, дверь открыта.

Он поднялся на крыльцо. Дверь открыла женщина, лица ее он не разглядел – в сенях был полумрак. Он остановился в нерешительности, смущенный своими грязными сапогами, потопал, пытаясь избавиться от налипшей грязи.

— Проходи, сынок, не стой под дождем. Земля – не грязь.

— Да я, собственно, только узнать.

— Узнаешь, — прервала она его мягко, но решительно, — войдешь и узнаешь.

Она подкрутила фитиль керосинки, что держала в руках, стало светлее.

— Не самое хорошее время ты выбрал за грибочками идти, — пропустила она его в сени вперед себя.

Владимир оглянулся: это была та сама торговка с базарчика, у которой он вызнавал грибные места.

— Ну что остолбенел, — улыбнулась она, — признал? Да-а, — осмотрела она его с ног до головы, — если бы не форма, мог бы сойти и за водяного.

Она внимательно и неторопливо изучила его взглядом, как если б он был ее давним знакомым, которого она не видела много лет. Не будь форма насквозь промокшей, он, наверное, вспыхнул бы огнем от смущения.

— Я только узнать хотел.

— Узнаешь сначала, почем простуда. Скидывай сапоги, лейтенант, — приказала она тоном, не терпящим возражений.

— Трактор, у вас есть в деревне или телефон? – не поддавался Владимир.

— А как же? Есть и трактор, и телефон в правлении.

— Мне б позвонить.

Владимир направился к двери, на выход, она остановила его:

— Вот только, как буря началась, провода-то и порвались – и электрические, и телефонные. Вот сидим без света, на керосинках.

— А трактор?

— Трактор еще утром ушел в поселок за керосином, будет только завтра. Так что скидывай сапоги, надевай чуни – и к столу.

Из комнаты пахло теплом и свежеиспеченным хлебом. Владимир в нерешительности – идти или остаться – задумался.

  «Солдату еще часа два до части добираться. Вышлют подмогу – это еще час-полтора. Прохоров сидит в машине, не промокнет, даже если и вернусь к нему, помочь ничем не смогу, — рассудил он, — у меня, значит, в запасе часа два есть. Если что, выйду им навстречу – подберут».

— Снимай, снимай. Сушить будем. Иди в комнату. Сапоги твои не убегут, — увидев, что он оглянулся на свои мокрые и грязные сапоги и несколько замялся, сказала женщина.

В меховых чунях на войлочной подошве, мягких и уютных, Владимир, оставив сапоги в сенях в распоряжении хозяйки, бесшумно ступая по дощатому струганному полу, прошел в комнату; сел на скамью у окна и осмотрелся. Керосиновая лампа на столе; желтый свет ее придавал комнате уют и тепло, отбрасывая долгие тени от стульев по полу, большая беленая печь – и то, что было за ней – прятались во мраке, стены раздвигались до бесконечности. Было натоплено, пахло травами – душицей, мятой и листьями смородины.

Появилась хозяйка с чистыми сапогами, всунула их в нишу печи, и обернулась к гостю:

— Высохнут скоренько. Я в них соломки затолкала. Э-э, так не годится, — сказала и прошла за печь. И уже оттуда окликнула. – Как звать-то, имя твое как?

Владимир ответил.

— Ну, а меня можешь величать Клавдией Степановной.

Она вышла, оставив за печью лампу, что принесла из сеней.

— Володенька, пройди сюда и переоденься – на тебе сухого места нет.

— Что вы, не беспокойтесь, — сделал он безуспешную попытку отказаться.

Хозяйка категорично заявила:

— Я не выпущу тебя из избы в таком виде. Завтра с простудой свалишься. Иди. Там я приготовила чистую одежку: рубаха, штаны. Все снимай. Просушим на печке.

— Да не успеет она высохнуть. Мне ж скоро идти, — возразил он, но подчинился строгому взгляду хозяйки.

Переодевшись во все сухое, он вернулся к столу, сел на приготовленный ему хозяйкой массивный деревянный стул с мягкой подушкой.

— Я бы баньку затопила, да, боюсь, сбежишь раньше, — засмеялась она.

От ее смеха и сухой теплой одежды Владимиру стало покойно и даже счастливо. За окном без устали барабанил по наличнику дождь, где-то                 хлопала под ветром дверь сарая, а здесь – тепло от печи, сытный и ароматный воздух и звон чашек – хозяйка накрывала стол к чаю.

Мягкий голос, севшей напротив хозяйки, длинные в подробностях повествования о местной жизни, деревенских новостях, которые он запивал горячим душистым травяным настоем и закусывал шаньгами со сладким творогом, разморили его. Мысли отлетели прочь: «Вот так чаёк!» — сквозь дурман в голове лениво всплыла последняя и погасла – хотелось слушать и слушать ее до бесконечности.

— Крещенный, гляжу, — заметила она крестик, выбившийся поверх рубашки.

Он кивнул.

— Это хорошо, – одобрительно кивнула она, — а крестик-то красивый, не местный уж точно.

Ее отвлек короткий незлобивый лай пса.

— Видать, свои. И кого это могло ветром надуть? — она выглянула в окно. – Ой, батюшки! — всплеснула она руками и выбежала в сени.

Послышались шаги, легкие и уверенные, короткий невнятный разговор, смех – другой, веселый и звонкий – дверь в горницу распахнулась.

На пороге стояла девушка, взглянув на которую, Владимир застыл с чашкой в руке.

— Здравствуйте, меня зовут Олеся, а вас – Владимир, знаю, мама мне уже рассказала о вас.

Владимир кивнул и поперхнулся.

— Какой день чудесный, столько гостей сразу! – появилась следом хозяйка.

— Осторожнее глядите на меня, я хоть и не печенье к чаю, но и мной можно поперхнуться, — рассмеялась девушка, глядя, как Владимир смущенно отвел от нее взгляд и, наконец, смог произнести «здрасте».

— Доченька, не смущай лейтенанта, садись с нами. Ты как это оказалась здесь? Я ждала только через неделю.

— Да вот, решила сюрприз сделать.

— Вы что ж пешком шли? – спросил Владимир и, воспользовавшись начавшимся диалогом, рассмотрел девушку подробно.

От ее рыжих волос в горнице стало ярче, зеленые, таежные, глаза, немного азиатского разреза, лучились энергией, голос, глубокий, бархатный, разливался по комнате, перемешиваясь с пряными ароматами трав, пьянил и завораживал. Что-то глубоко знакомое, почти родное, было в ней.

«Шахерезада», — подумал он.

— Ну что ж слушайте сказку, — ответила она на его мысли.

Она рассказала, как ее еще две недели назад её отправили на практику в крохотную больницу в поселок, что километрах в тридцати отсюда. Утром в приемную позвонили со срочным вызовом. Ехать было некому – единственный врач уехал на весь день совершенно в другую сторону, в сельскую школу на профилактический осмотр, а санитарка должна была остаться с тяжелыми больными в стационаре – отправили ее, благо, симптомы заболевшего свидетельствовали всего лишь об остром респиратурном заболевании. Но не доехали. По дороге разразилась гроза – машина утонула по брюхо в грязи – ни вперед, ни назад. А ехать оставалось еще десять километров. Вот и решила она заскочить в родную деревню, до которой было рукой подать, в надежде, что дед Ануфрий подвезет по старой памяти

— А тут, я гляжу, свой больной имеется, — засмеялась она, – но мне делать нечего, когда за дело принимается мама – не заболеете ни за что, даже если очень захотите!

— Согласен. Клавдия Степановна не то, что заболеть, умереть не даст. А вы что ж пешком, а машину нашу не встретили по пути? Я там товарища оставил.

— Я прямиком через лес.

— Она здесь каждое дерево знает, — увидев удивление на лице гостя, пояснила Клавдия Степановна.

— Так вы, Олеся, значит, будущий врач? – спросил Владимир. – Позвольте, догадаюсь о вашей специализации. Вы… – врач-гипнолог.

Она рассмеялась и стала рассказывать об учебе, своем выборе, на который повлияла ее мама, сама всю жизнь лечившая людей народными средствами, лесными дарами – и очень эффективно, за что люди в округе ей весьма признательны. Но она сама решила пойти дальше и набраться академических знаний.

Пока огненная девушка рассказывала, Владимир, не отрываясь, заворожено, смотрел на нее. Мысли его растекались, как расплавленный шоколад. Смысл терялся – слова Олеси доносились сквозь туман. Только слегка раскосые зеленые глаза и улыбка были рядом, и волосы, хотелось протянуть руку и потрогать золотые локоны. «Да, это же она, моя Ксюша! — удивился Владимир тому, что не сразу признал свою рыжеволосую мечту. – Как она оказалась здесь? Да, впрочем, какая разница! Она рядом, вот она. Что еще надо!»

Они были одни. Он наклонился к ней, волосы коснулись его лица – знакомый и родной запах – он дотронулся до них рукой. Ксюша улыбнулась. Он глубоко вдохнул аромат ее кожи – и резко поднялся со стула. Оглянулся. За столом сидела Клавдия Степановна и пила чай.

— Что, вздремнулось, соколик? Ничего, это хорошо. Значит, болезнь отступила.

За окном было тихо. Дождь прекратился.

— И давно я сплю?

— Часок, верно, проспал.

Владимир быстро, чтобы хозяйка его снова не остановила, пошел за печь переодеваться: «Странно, всего час здесь, а одежда сухая. Как она высохла за это время?»

— Спасибо огромное, Клавдия Степановна, за гостеприимство. Надо бежать. Скажите, — он остановился на пороге, — пока я спал, никто не заходил?

Хозяйка засмеялась:

— Что, дурной сон приснился, Володенька? На вот возьми, — она протянула ему холщевый мешочек, чем-то                 плотно набитый под самую тесемку. – Настаивай на кипяточке и пей всякий раз, когда почувствуешь, что заболеваешь. И два дня ближайших попей тоже. Чтоб остатки хвори прогнать. Ну, а так ты заходи теперь запросто, по-соседски. И вот еще, возьми, это покровительница тайги – лесная женщина. С ней можно смело идти за грибочками – и никогда не заблудишься.

— Простите, — засмущался Владимир и полез в карман, — столько хлопот из-за меня.

Хозяйка уверенно и властно положила ладонь на его руку:

— Этого не надо. А вот очень уж крестик мне твой понравился, можешь его мне подарить? У нас таких нет, а ты себе еще купишь.

— Клавдия Степановна, это подарок отца, — растерялся Владимир.

-А-а, — немного разочарованно отреагировала она на отказ и уже весело добавила, — ну тогда за тобой обещание через недельку заглянуть ко мне в гости.

Владимир повернулся, чтобы выйти, и взгляд его скользнул по портрету, висевшему на стене.

«Почему я его раньше не заметил?» — подумал он.

На фотографии была красивая рыжеволосая девушка, улыбающаяся, со слегка раскосыми азиатскими глазами: «Олеся», — мелькнуло у него, и он выбежал на улицу. В руке у него была кукла, он, не глядя, сунул ее в карман и быстрым шагом направился из оживавшей после проливного дождя деревни.

Поспел он вовремя – уазик их, заведенный с буксира, довольно урчал, а за ним в деревню собирались уже отправить БТР.

Прошла неделя-другая. И снова были выходные. Дорога в поселок стала привычной и узнаваемой, как, впрочем, и развлечения выходного дня, не выходившие за рамки привычного маршрута: привокзальный ресторан, кинотеатр, по необходимости, почта и магазин. Только теперь, проезжая мимо поворота на деревню, сразу за сухой падью – которую и сухой-то, помня стихию, называть было бы уже неверно – Владимир, оглядывался на уходящую в сторону от большака и петляющую между кедров еле приметную дорогу. Она затягивала его, ему хотелось крикнуть, чтобы повернули, но уазик ехал дальше своей дорогой. А на обратном пути все повторялось снова.

Снова повторялось и во сне, неоднократном, настойчивом, который перемешивался с явью, и было трудно отличить уже, сон ли это: темная петляющая дорога, рыжая девчонка, прячущаяся за кедрами, смеющаяся, манящая за собой, вдруг из-за дерева вместо девчонки появляется кукла, которая тоже, удаляясь, продолжает этот странный таежный танец; он идет за ними, дорога теряется, он чувствует, что заблудился и обратного пути сам не найдет, и для него остается единственное, довериться и идти за ней – ведь она знает здесь каждое дерево. Уже один он выходит к деревне. Его встречают люди, берут за руки и провожают в дом Клавдии Степановны, где его встречает Олеся или Ксюша, или кукла… Он путается – кто же перед ним? И тут в страхе просыпается и долго не может потом уснуть.

Как-то в субботу, в банный день, Владимир проходил мимо душевой и услышал громкие «трехэтажные эпитеты», доносившиеся из помещения. В это время там должен был находиться среди прочих и его взвод. Он вошел и увидел: замполит, как они между собой называли заместителя командира части по воспитательной работе, раскрасневшийся, словно только что из парной, распекал на чем свет стоит недавно призванного солдата его взвода.

— А вот и взводный! — увидел он Владимира. – Товарищ лейтенант, что твориться в вашем взводе?

Солдат стоял по пояс голый – видимо, замполит его поймал сразу же, как тот вышел из парной и стал одеваться.

— Товарищ майор, что случилось?

— Вы видите перед собой, товарищ лейтенант, диверсанта. И это в вашем взводе!

— Товарищ майор, — как можно тише произнес Владимир, — давайте мы этого «диверсанта» выведем в соседнее помещение, подальше от остальных, и там разберемся с ним, — видя, недоумевающие лица рядовых, издали наблюдающих за ситуацией, предложил он.

Майор был старым служакой да к тому же из бывших палитруков, на дух не переносивший веяния девяностых, когда стали налаживаться отношения между армией и православной церковью. Он продолжал держать глухую оборону, не допуская в подведомственном ему воинском коллективе морального, как он считал, разложения, исходящего от людей в рясах, чему немало помогала удаленность части от командования округом и мало-мальски значимых населенных пунктов.

Оказавшись втроем, замполит подошел к солдату и брезгливо, мизинцем поддел его нательный крест на голой груди:

— Ты видишь это?

— Вижу.

— И ничего в этом не находишь?

Владимир молчал, не зная, что ответить.

— А это, я тебе скажу, разложение дисциплины! Сегодня он за веру, а завтра? За кого он завтра?… За царя? Устав надо читать, а не Библию. А послезавтра, не дай Бог, тьфу, с вами тут сам заговоришься, в бой прикажут идти, — кинулся он к понуро стоявшему солдату, — а он молитву будет бубнить! Разберись и доложи командиру части! – приказал он и быстро вышел.

Некоторое время Владимир молчал, молчал и солдат, стоя по стойке смирно.

— Вольно, — устало скомандовал взводный, — стало быть, ты верующий?

— Так точно, товарищ лейтенант, — громко ответил рядовой.

— Не кричи, Панкратов, мы не в строю и я тебя хорошо слышу. А вот майор хорошо видит и не одобряет креста на шее. Снимешь? Приказать не могу. Но если откажешься, будет не очень легка дальнейшая служба.

Солдат прокашлялся, собираясь с духом:

— Нет, товарищ командир, не сниму. И службы я не боюсь.

Владимир почувствовал не то облегчение, не то смуту в душе:

— Ладно, Панкратов, пусть будет так, но чтобы я не слышал в расположении от тебя ничего, кроме пересказа передовиц из Красной Звезды. Понял?

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

Владимир решил не тянуть с докладом командиру части – мало ли что и какие страсти успеет разжечь замполит, и немедленно отправился в штаб.

— Товарищ, полковник, разрешите войти? – постучавшись, заглянул он в кабинет командира части.

— А-а, — протянул полковник, вставая из-за стола, – я-то тебя и ждал. Проходи, взводный, рассказывай, как это ты почти диверсанта в своем взводе имел?

— Товарищ, полковник, рядовой Панкратов – верующий, настоящий.

— Настоящий верующий – настоящий диверсант, не так ли, взводный?

— Ну почему же так сразу, — замялся Владимир, — нет никаких оснований так считать.

— Ты так считаешь? – заложив руки за спину, подошел к нему вплотную и посмотрел в глаза, полковник. – Завтра будет команда к бою – а он- штык в землю, пацифист хренов!?

— Товарищ полковник, он – православный, не хиппи.

— А какого… — командир сдержался, чтобы не выразиться крепко.

— Позвольте, товарищ, полковник, но даже Дмитрий Донской перед битвой на Куликовом поле просил благословения у Преподобного Сергия Радонежского, а тот дал ему в подмогу своих монахов, Пересвета и Ослябу. Оба погибли.

— Вот, видишь, погибли, — поднял указательный палец вверх полковник, — а наши солдаты должны победить и остаться в живых. Короче, — смилостивился командир части, — ты ему скажи, взводный, чтобы твой верующий не занимался пропагандой среди солдат! Верит – пусть продолжает, но чтобы ни-ни. Ты понял?

— Так точно, товарищ полковник, — вытянулся взводный, — разрешите идти?

— Да, иди, — отпустил полковник, и когда лейтенант уже выходил из кабинета, окликнул его, — а ты сам-то верующий, крест носишь?

— Никак нет, товарищ полковник, — бодро ответил Владимир, и самому стало невыразимо тошно от сказанного, будто не сказал – проглотил несусветную гадость.

Весь оставшийся день Владимир чувствовал себя мерзко и неприкаянно, поэтому с готовностью согласился на предложение капитана после отбоя выпить по стопочке-другой. Он выдвинул ящик тумбы, чтобы достать рюмки, и нашел там куклу, которую положил туда в тот же вечер, как вернулся в часть, и с тех пор забыл о ней. Он достал ее и положил на стол перед собой.

— Что в куклы решил поиграть? – посмеялся капитан Прохоров.

— Не понимаешь, хоть и старожил здешних мест, — ничуть не обиделся Владимир. — Это – лесная женщина, хозяйка тайги.

Теперь он мог рассмотреть соломенную куклу подробно: красный сарафан, перетянутый лозой, глаза – зеленые бусинки, и длинные рыжие волосы-нитки, сплетенные в косу.

Так и просидели они втроем, пока не закончили бутылочку коньяка.

— Да, Вовка, завтра баня намечается.

— Отлично, пойдем в баню.

— Хочу тебя предупредить. Ты вон с крестом на шее ходишь.

Владимир поежился и запрятал крест под футболку.

— Да, ладно, — махнул рукой Прохоров, — мне-то все равно. Но вот замполиту не все равно. А завтра он будет с нами париться. Так что сними, мой тебе совет. Зачем гусей дразнить?

Алкоголь расслабил, но не принес того облегчения и душевного спокойствия, что требовались Владимиру в тот вечер. Зато уснул он, как провалился, в полете, не коснувшись еще головой подушки.

На следующий день, после обеда, свободные от службы офицеры потянулись в баню. У кого-то оказалась в заначке бутылка беленькой. Пока не подошел замполит, успели пропустить по одной. Разделись. Прохоров замутненным веселым взглядом окинул полуголую компанию, задержал взгляд на Владимире, его голой груди, без крестика, и поднял большой палец: «Во! Молодец!»

— Теперь мы здесь все офицеры, одинаковые, не отмеченные знаками различия. За это тоже надо выпить.

Вечером, после отбоя, Владимир продолжал хандрить. В комнате было сумрачно – здесь рано темнело, солнце быстро пряталось за плотную гребенку вековых кедров. Он не зажигал свет. Капитан был в наряде. Идти в клуб не хотелось. Владимир сел за стол, достал из кармана крестик, впервые рассмотрел его внимательно, с обеих сторон, надел, потом взял было книгу, но тут же отложил ее в сторону, и стал смотреть в окно: территория, освещенная редкими фонарями, выглядела заброшенно и устало.

Тайга, темной стеной окружавшая часть, казалась заколдованной, надежно укрывшей от чужих глаз и охранявшей служивых людей. И все они – от солдат до командира части – ее пленники, которым не дано выбраться за пределы высокого забора, и суждено провести здесь не один год. И кто-то                 , невидимый мистический дирижер, тихо посмеивается в темноте, из глубины леса, глядя на тщетные попытки людишек вырваться за пределы огороженной колючей проволокой территории.

…Владимир, видимо, задремал, подложив руки под голову.

Вдруг он почувствовал, на своей шее, словно удавку, чьи-то руки. Сон, как рукой сняло. Он схватился за пальцы, густо поросшие волосами, и попытался разомкнуть их, но тут же был опрокинут назад, вместе со стулом, на пол. В комнате было уже настолько темно, что Владимир не видел нападающего, а тот уселся на него сверху и продолжал держать за горло. От него исходил дикий жар и руки его жгли шею, как раскаленный обруч, дыхание перехватило, но Владимир не сдавался, продолжал разжимать руки. Хватка ослабла, мохнатые руки рванули его ворот и стали ощупывать грудь. Казалось, они вот-вот вырвут сердце. Нащупав рядом ножку стула, Владимир ударил, что было мочи, по невидимому противнику. И попал, судя по реакции того, прямо в цель – он не по-человечески завизжал и стремительно отскочил прочь.

  Вскочив на ноги, Владимир, по-прежнему не видя противника в темноте, размахнулся стулом. Нападавший был где-то                 рядом – его выдавал жар и зловонный запах сероводорода. Он скорее почувствовал, чем увидел движение, и тут же получил сильный удар в грудную клетку, который опрокинул его навзничь на стол. И снова сильная рука схватила его за горло, а другая стала наотмашь бить по лицу.

Только сейчас под скудными бликами уличного фонаря Владимир смог разглядеть своего врага. Полностью покрытый густой темной шерстью, коричневая кожа на проплешинах, на щеках и подбородке, крючковатый нос и горящие огнем ненависти узкие глаза. В злобном оскале изо рта торчали то ли длинные кривые зубы, то ли клыки, и падали клочья пены. От увиденного Владимир на мгновенье обессилел и обмяк. Удары посыпали еще энергичнее и по всему телу. Противник значительно превосходил его в физической силе и ловкости. Отчаянье парализовало Владимира. Он не мог ни крикнуть, ни пошевелиться.

Уже не чувствуя боль, он увидел, как в замедленных кинокадрах, рыжеволосую улыбающуюся девчонку, отца, тоже улыбающегося, как в тот день, когда они вышли из храма – с этими образами в него ворвалась жажда жизни. Получая удары, он, тем не менее, успел несколько раз пройтись по морде и упругим бокам нелюдя, и, подогнув ноги и резко выпрямив их, отбросил его в дальний конец комнаты. Он понимал, что силы были неравные, и его надолго не хватит, пора было звать на помощь. Но железной хваткой своей противник словно вырвал его голосовые связки, и Владимир, как ни силился, не мог издать ни слова, ни звука.

Под рукой оказался мобильный телефон. Не глядя, он нажал несколько раз кнопу вызова, набрав последний номер, помня, что последним должен быть номер отца, с ним он разговаривал несколько дней назад.

«Только бы он ответил, — пульсировала в висках одна мысль, — только бы он ответил».

— Папа, — не дожидаясь ответа, как только прекратил идти вызов, захрипел он, — папа, помоги! Я не знаю, кто это – черт, леший, но он меня убьет!

— Держись, — только и успел услышать Владимир, как сначала почувствовал приближающийся жар, а потом получил оглушающий удар по голове.

Если бы не подставленная рука, то этим ударом все бы и закончилось, но он только отлетел к стене и, прижатый к ней, продолжил свои безнадежные попытки сопротивляться. Противник его был безудержно силён, как дьявольская машина – без устали, зло и методично осыпавшая Владимира ударами.

Когда он обмяк и перестал сопротивляться, мохнатая рука потянулась к его груди, схватила в пригоршню крест и с силой рванула – шнурок лопнул. Пальцы нелюдя крепко сжали добычу и с хриплым хохотом отбросили ее в сторону.

Неожиданно зазвонил телефон.

«Это – отец, — подумал мутнеющим сознанием Владимир, — поздно, папа, поздно».

Но тут произошло что-то                 не понятное. Образина скорчилась, будто от сильной боли в животе, издала стон – и умоляюще зашипела: «Не надо, больно, жжет, жжет». Гримасы ужасной боли искажали недавно надменное и злобное лицо. Чудовище, корчась и извиваясь, отступало к двери от невидимого противника, более сильного и могущественного.

Владимир, обессиленный, сел на пол и только наблюдал за происходящим, пока не остался один. Телефон замолкал и снова начинал звонить.

— Да, пап, все закончилось. Что это было?

— Нечистый. Ты как сынок?

— Почему же он не закончил свое дело?

— Как только ты позвонил, я начал читать Псалтырь и Бог помог. Будет тяжело, без остановки твори Иисусову молитву: Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного.

— Спасибо, пап, спасибо. Я устал. Позвоню завтра.

Включив свет и оглядевшись, Владимир первым делом отыскал нательный крест свой – он был погнут и несколько оплавлен. Связав порванный шнурок, он надел его на шею. Потом прибрав комнату после погрома, лег в постель. До утра оставалось немного времени. Тело все ныло, словно по нему прошлись кузнечными молотами. Зажав в кулак крест и, не переставая шептать: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя», — он провалился в глубокое забытье.

Следующий день был выходным. Он зашел в штаб, узнать, когда отправляется машина в поселок, и наткнулся на почтальона. Тот протянул конверт: «Вам, товарищ старший лейтенант». Это было письмо от нее. Первое письмо за все время! Он нетерпеливо вскрыл его, поднес сложенный вдвое листок, исписанный ровными линейками строк, к лицу – он пах ее волосами. Он тут же спрятал его снова в конверт, чтобы не улетучился ее запах. Он решил прочесть его позже, когда будет совсем один – как в детстве, отложив на потом самое вкусное, чтобы, как можно дольше насладиться ощущением ожидания.

 

В поселке он оказался рано. Солнце светило ярко, по-воскресному, было свежо. «Знакомое ощущение, — поймал себя на мысли Владимир, — как тогда с отцом, после службы в Храме». Солнечный отблеск скользнул над крышами домов. Владимир всмотрелся – вдалеке, на взгорке, уже за поселком, возле леса возвышался храм – золотые купола его и сверкали под восходящим солнцем. «И почему я их раньше не замечал?» — удивился он и пошел к нему.

Храм добротной кирпичной кладки, местами выщербленной временем – далеко дозековской эпохи и чудом сохранившийся, стоял на возвышенном месте в стороне от домов. В темном пространстве открытых дверей, как звездочки, точками виднелись зажженные свечи. Неожиданно размашисто зазвучал Благовест.

Он вошел. Пахнуло ладаном и покоем. Вспомнив, как заходил в храм с отцом, он первым делом подошел к аналою, что стоял по центру, и приложился к иконе. Икона, видать, ровесница храма, была старая, с трещинкой по центру, потемневшая. Только лики выделялись светлыми пятнами – Богородица, склонив голову, нежно смотрела на младенца Иисуса, который серьезно так смотрел на нее и осенял крестным знамением.

Тяжелая восковая свеча, согретая ладонью, источала аромат меда. Он нашел образ Спасителя, поставил свечу и начал молиться. Молился он долго, как умел, как подсказывало ему сердце. Незаметно для него началась служба. Прихожан было мало, в основном старухи, которые с любопытством поглядывали на чудного молодого офицера, забредшего в их храм и отстоявшего всю службу от начала и до конца.

С колокольным трезвоном он подошел ко кресту, неловко приложился к руке батюшки, худенького, благообразного, с таким же, как и праздничная икона на аналое, потрескавшимся от старости лицом и лучистыми голубыми глазами, и вышел на улицу. Не прекращавшийся колокольный звон перекатывался по крышам домов и накрывал весь поселок до самого железнодорожного вокзала, выделявшегося среди зеленых облупившихся крыш своей башенкой с застывшими в далеком прошлом часами.

Старушки-прихожанки, все, как одна, в беленьких ситцевых косыночках в мелкий цветочек, проходя мимо лейтенанта, кланялись ему и поздравляли с праздником. Не понимая с каким праздником они его поздравляют, он смущенно отвечал им – от этого на душе становилось как-то                 непринужденно, легко и светло.

Он вспомнил о письме, лежащем в нагрудном кармане, и сердце его сладко затрепетало. Зазвонил телефон. Он ответил.

— Поздравляю тебя, сынок, с Покровом Пресвятой Богородицы! – послышался далекий и такой родной голос отца. – Это большой праздник, Володенька, для православных. Царица Небесная в этот день покрыла Русь Святую своим платком, и с тех пор Она – наша Покровительница и защитница. Все мы находимся под ее милостивым покровительством.

Владимир поздравил отца, перекинулся несколькими словами о здоровье матери, и направился к привокзальной площади, где в ресторане надеялся застать капитана Прохорова. Улыбка то и дело скользила по лицу молодого лейтенанта. Он снял фуражку, и задрал голову кверху – голубое небо было подернуто пуховой полупрозрачной дымкой.

«Покров Богородицы», — подумал Владимир и весело обвел взглядом поселок, этот маленький затерявшийся в сибирской тайге кусочек Святой Руси.

Добавить комментарий

Имя
E-mail
Телефон
Тема
Комментарий
Оценка
Показать другое число
Контрольное число*